СЕМЬ ЗАКЛИНАНИЙ, МОЛИТВ, ОБРЯДОВЫХ ПЕСЕН ИЗ ПОЭЗИИ ШУМЕРА И ВАВИЛОНИИ

Подробное описание

Из каталога выставки в Государственном Эрмитаже: "Они мне сказали, а я повторяю"
Из поэзии Шумера и Вавилонии. Слово и глина. III тыс. до н.э. - III тыс. н.э.
17 апреля 2001 г. - 31 августа 2001 г.


Эта выставка - эксперимент и... вызов. Нет ничего современнее, чем воспроизводить в художественной форме тексты - маслом, бегущей строкой, гуашью, неоновыми лампами...
Нет ничего более архаичного, чем табличка с шумерским текстом. Даже знатоки, живущие духом глубокой древности, называют такую табличку архаичной.
В соединении этой "архаики и новаторства" - суть того культурного развития, которое спасет, а не погубит нашу цивилизацию. Столь высокопарные слова допустимы, ибо мы имеем дело с документами, насыщенными памятью тысячелетий, знаками, придающими смысл существованию человечества.
Документы и тексты предназначены для чтения. Академическая часть выставки представляет нам такую возможность. Но читать можно по-разному. Поэтическо-художественное прочтение "глиняных табличек", предлагаемое В.А. Цивиным, - убедительно и увлекательно.
Новые "таблички" продолжают старую традицию и сохраняют трепетное отношение к письму и документу, воплощенное в эрмитажных памятниках. Для нашей небольшой коллекции характерен подход, сочетающий строгую научную "занудность" с поэтическим поиском и поэтическим озарением. Тщательнейшее исследование деталей в Эрмитаже всегда соседствовало с художественным осмыслением древних культур Двуречья, выраженном в переводах В.К. Шилейко, И.М. Дьяконова, В.К. Афанасьевой. Поэтический восторг как метод познания истории характерен для всех участников этой выставки: историков, художников, издателей.
В.А. Цивин понял связь слова и письма и попытался русские переводы воплотить в скульптурном выражении, созвучном первоисточнику. Судить, конечно же, зрителям, но по-моему - получилось!

Замечательное издательство "Редкая книга из Санкт-Петербурга" со своими работами уже было предметом выставки в Эрмитаже. Его деятельность по сохранению традиций создания книги как искусства очень нами ценится. Сегодня инициатива издательства подарила музею совершенно новый способ демонстрации коллекции. Древние таблички сразу заговорят на нескольких языках, облеченных как в художественную, так и словесную форму.
Таким образом мы постоянно ищем пути для корректного диалога современности с прошлым. Иногда их удается найти.

М.Б. Пиотровский,
директор Государственного Эрмитажа
image15.png


В рискованной затее изготовить "глиняные книги", своего рода реминисценцию шумерских памятников письменности, оба ее участника оказались на высоте. Это относится прежде всего к издательству "Редкая книга из Санкт-Петербурга". Созданное Петром Суспицыным в один из самых смутных и беспокойных моментов нашей истории, не располагавшей, как будто, к серьезным начинаниям, тем более в области культуры, оно, несмотря ни на что, оказалось жизнестойким и дееспособным. Без малого десять лет его несуетной деятельности были, особенно на первых порах, движением наошл пь по непроторенной дороге (издательство по сей день остается и первым, и единственным в своем роде на всю страну), но результаты вызывают уважение.

Это показала уже первая выставка издательства - "Искусство рукотворной книги", - состоявшаяся в прошлом году в Государственном Эрмитаже. Семнадцать книг, представленных на ней, продемонстрировали не только уровень притязаний, но и их обоснованность качеством овеществленного творческого труда. Достигнув зрелости и утвердившись в основополагающих принципах, издательство не закоснело в них и сохранило тот дух освоения непривычного и своеобразный азарт, который сопутствовал ему на первых шагах: оно сумело переступить через цеховую ограниченность, предложив сотрудничество не графику, как было до сих пор, и даже не живописцу, что нередко происходит в практике подобных издательств, но скульптору-керамисту.

На высоте оказался и сам художник, Владимир Цивин, который откликнулся на предложение с присущей ему серьезностью.
Бывают художники-протеи, умеющие раствориться в возникающей перед ними функциональной задаче. Качество прекрасное, но Владимир Цивин им не наделен. Решение любой новой задачи - не важно, выдвинутой им самим или поставленной перед ним - он осуществляет по законам своего собственного художественного мира: функция подчиняется художнику, а не он ей. Тем более в данном случае. Искусство этого мастера - плодотворный диалог с художественным наследием Древнего Востока и древней Греции (в последние годы - преимущественно архаической), нескончаемое перебирание и переосмысление его тем. Встреча с издательством лишь внесла в этот диалог новый импульс.

Новизну определило качество квазикнижности - произведения, входящие в серию, несут на себе поэтические тексты. Художник сам подобрал их, выстроив в композицию: жизнь Человека, предваряемая и завершаемая двумя обращениями к Божеству, первое из которых относится к ранней эпохе постижения Божества, а второе - к более поздней, можно сказать, "протохристианской". Его произведения образуют то ли семь минимальных по объему "книг", то ли семь несоединенных "страниц" одной книги. Каждое из них - не просто материальный носитель текста (на одной стороне) и изображения (на другой), безличный и безразличный к ним, подобно листу бумаги, доске или мраморной плите, лишь наделенный минимальным третьим измерением, необходимым для устойчивости. Нет, это некий пластический объем, очередная ипостась одного из постоянных мотивов искусства Владимира Цивина, способный существовать в трехмерном пространстве и взаимодействовать с ним - полноценное и самоценное произведение.
Простодушие материала, роднящего серию с глиняным горшком, а то и с кирпичом, хорошо скрывает от непосвященного истинную - усложненную и многоступенчатую - технологию ее изготовления. Точно так же статичность и замкнутость семи частей серии скрывают их внутреннюю - сложную и противоречивую - структуру, в которой определяющую роль играет прежде всего антитеза "текст - изображение", противопоставление двух равноправных компонентов (и двух художественных стихий).

В решении текстовой стороны принципиальным оказывается предпочтение, отданное средствам типографики. Предпочтение дерзновенное, но естественное: наборный текст (тихая ода Гутенбергу) прямо отсылает к книге в ее классической форме. Не менее важна и эстетическая сторона дела. Шрифт наборный, да еще наиболее аскетического начертания, сам по себе отсекает соблазн побаловаться "артистичностью" рукотворной надписи, как и соблазн стилизации любого рода. Его единообразная правильность усугубляется единообразной версткой текста, образующего четкий прямоугольник, боковые стороны которого акцентированы жесткой выключкой строк и прочеркнутой слева вертикалью построчной нумерации (простая дань норме академической публикации здесь приобретает и восприятийный оттенок) и единообразной компановкой вспомогательных текстов. Все это свидетельствует о рациональной упорядоченности решения.

Иной характер носит сторона изобразительная. Здесь господствует тяготение к антропоморфности, заданное уже общей природой объемов: мягкая и "неправильная" бугристая форма сродни живой плоти; очевидная, но не точная симметричность; специфические пропорции, напоминающие о скульптурном "торсе"; заметное уплощение задней поверхности ("спины") сравнительно с передней ("грудью"). Это тяготение настолько тактично, что восприятие колеблется между явленым и неявленым -между мертвым, отвлеченным объемом и жизнью, как бы заключенной в нем, готовой проступить наружу в том или ином качестве.

Чтобы эта жизнь стала проявляться, оказывается нужным немногое. Статичность решения, отвергающая жесты как таковые, способные разомкнуть целостность формы, оперирующая лишь расположением рук, почти неотличимых от тела. Строгий отбор -только то, что образует ясное, без "суеты", взаимодействие перетекающих друг в друга форм; только то, что может суммарно, почти знаково представить предмет или его часть, не переступая ощутимую меру конкретности; только то, что может емко передать нужное состояние - будь то чувственность сведенных руками грудей в "Любовном заклинании" или экстатичность простертых ладоней в заклинании "Да отпустит". Это совокупность намеков, которые складываются в намек на человека, потому что ни одно из произведений нельзя назвать изображением в буквальном смысле слова. При минимуме показываемого создается ощущение внутренней наполненности и строгой сдержанности (сдержанность вообще возможна лишь там, где есть что сдерживать).

Возникает удивительный эффект, вряд ли специально задуманный автором: произведения, несущие отчетливый отпечаток его личного мышления и воли, воспринимаются как нечто большее, чем творения индивидуальные; не претендующие на сходство с древневосточными, они воплощают собою представление об архаике как о целой культурной эпохе, и эпохе не столько временной, сколько стадиальной.

Антитеза "текст - изображение", так явственно осуществленная, отнюдь не прямолинейна и не однозначна: в каждой из противостоящих сторон также обнаруживаются свои внутренние противостояния и свои переклички со стороной противоположной.

Самый способ подачи текста - оттиском типографского набора в глине - содержит в себе оттенок непредумышленности, почти нечаянности (вроде отпечатка ноги в сырой почве), которая чужда механической правильности типографского производства; набор же, запечатленный в его матрице, выглядит не как техническое средство, а как самоценная форма, подобие декоративного рельефа, завораживающего своими ритмическими качествами, пластикой глины, с податливым сопротивлением принимающей в себя нажим, тонкостями нюансировки, игрой света и тени.

В совокупности приемов, формирующих изображение, особенно примечательно применение простых штампов, оставляющих в глине круглые углубления или параллельные бороздки (прямые и криволинейные). Этот специфический способ используется двояко: в ожерельях и плечевых браслетах визуально конкретизируется общее представление о пряной декоративности Востока; в концентрических кругах на животе беременной женщины ("Заклинание для роженицы") или акцентированном треугольнике лобка ("Любовное заклинание") символически абстрагируются представления о жизненных процессах. Соседство этого приема с приемами свободной лепки, хранящей прикосновение руки, значительно обогащает пластику произведений -но несомненна и перекличка, возникающая между ним и оттискиванием набора в глине, а контррельефный характер этого оттиска прямо отзывается в контррельефности сосков и в трактовке кистей рук.

Цельность и простота (порой кажущиеся безыскусностью) произведений Владимира Цивина всегда покоятся на чутком уравновешивании противоречащих начал: индивидуальное сталкивается с типовым, порой даже со стандартным, изобразительное со знаковым, эмоциональное с рациональным и проч. В подобной уравновешенности, несомненно классического свойства, скорее всего, - источник не только совершенства, но и притягательности этих произведений, таких неброских, таких статичных и таких замкнутых.

Слов нет, художник вновь подтвердил свою репутацию выдающегося мастера, равно как и издательство "Редкая книга из Санкт-Петербурга" - свою репутацию неординарного культурного предприятия, способного на поступки смелые, но оправданные высоким качеством результата.

Э.Д. Кузнецов,
искусствовед

1. В.А. Цивин. Из заклинаний. 2000
Терракота, соли металлов, окиси. 16,5 х 5 см; h - 27,5 см.
Скорбь, как воды речные, устремляется долу,
Как трава полевая, вырастает тоска,
Посреди окена, на широком просторе,
Скорбь, подобно одежде, покрывает живых...
Прогоняет китов в глубину океана,
В ней пылает огонь, поражающий рыб;
В небесах ее сеть высоко распростерта,
Птиц небесных она угоняет, как вихрь,
Ухватила газелей за рога и за уши
И козлов на горах взяла за руно,
У быков на равнине пригнула выи,
Четвероногих Шаккана убила в степи;
Над больным человеком в его собственном доме
Протянула она неуклонную сеть.
Мардук увидел его, к Эа, отцу, в его дом вошел он и молвит:
"Отче, скорбь, как воды речные, устремляются долу,
Как трава полевая, вырастает тоска,
Посреди океана, на широком просторе,
Скорбь, подобна одежде, покрывает живых;
Прогоняет китов в глубину океана,
В ней пылает огонь, поражающий рыб;
В небесах ее сеть высоко распростерта,
Птиц небесных она угоняет, как вихрь,
Ухватила газелей за рога и за уши
И козлов на горах взяла за руно.
У быков на равнине пригнула выи.
Четвероногих Шаккана убила в степи;
Над больным человеком в его собственном доме
Протянула она неуклонную сеть.
Эа ответил Мардуку-сыну:
"Сын мой, чего ты не знаешь, чему я тебя научу?
Мардук, чего ты не знаешь, чему я тебя научу?
Все, что я знаю, знаешь и ты.
Сын мой, Мардук, ступай к больному,
Его образ рукою нарисуй на земле:
Государь заболевший на свой образ да встанет,
К господину Шамашу да прострет свою длань.
Прочитай заклинанье, священное слово,
Над его головою воду пролей,
На него покропи ты заклятой водою,
Свою руку простри, свою руку простри:
Пусть проклятая скорбь, как вода, расточится,
Как исчез его образ, пусть исчезнет с земли, -
Царь сей пусть будет чист, пусть, как день, просияет,
В руки бога благого передай ты его".

Перевод с аккадского В.К. Шилейко
Библиотека всемирной литературы. Поэзия и проза Древнего Востока. М., 1973

2. В.А. Цивин. Любовное заклинание. 2000
Терракота, соли металлов, окиси. 15 х 4,8 см; h - 23,5 см.
Эа Любимца любит,
Любимец, сын Иштар, сидит у нее на коленях
В смоле благовонной.
Он шлет вас, две девы,
цветущие, благие;
К саду спустились, спустились в сад вы...
Смолы благовонной
собрали.
Я схватил твой рот влажный,
Я схватил пестроцветные
твои очи,
Я схватил твое лоно
сырое.
Я забрался в сад
Сина,
Срубил я тополь
в его день (урочный).
- "Ищи меня в зарослях букса,
Как пастух овец (своих) ищет,
(Как) коза - своего козленка,
овца - своего ягненка,
Ослица - осленка".
Его руки - плодов две связки,
Елей и сласти
его губы
У него в руке кувшин с маслом,
У него на плече кувшин с кедровым маслом,
(Так) ее убедил Любимец
И одержимой (страстью) сделал.
Я схватил твой рот желанный.
Иштар и Ишхарой
тебя заклинаю:
- "Пока шея его
и твоя шея
не лягут рядом,
Не получишь ты от меня покоя!"

Перевод с аккадского И.М.Дьяконова
Я открою тебе сокровенное слово. Литература Вавилонии и Ассирии. М., 1981

3. В.А. Цивин. Свадебная песня. 2000
Терракота, соли металлов, окиси. 20,5 х 4 см; h - 21,5 см.

Ты, пьянящий сердце мое, любимый мой,
Что за краса твоя радостная, сладостная -
душистый мед.
Ты, пронзивший сердце мое, любимый мой,
Что за краса твоя радостная, сладостная -
душистый мед.
Ты захватчик мой, все дрожит во мне,
Желанный, влеки же скорее на ложе,
Ты захватчик мой, все дрожит во мне,
Победитель, влеки же скорее на ложе.
Желанный, что делаешь ты в любови -
Всею силою ласк моих тебя заласкаю!
Здесь, на ложе, до самых глубин услады
Желаньем твоим наполнимся в радости.
Победитель, что делаешь ты в любови -
Все силою ласк моих тебя заласкаю!
Желанный, ты прелесть мою забрал.
Скажи о том матушке - пусть одарит тебя,
И батюшке - пусть наградит тебя.
Все услады - знаю, чем усладить тебя,
О желанный, до зари на ложе.
Твое сердце - знаю, как веселить его,
Победитель, до зари на ложе.
Ты же мне. если ты любишь,
Победитель, желанье даруй мне навеки.
Господин мой, мой бог, мой бог-хранитель,
Шу-Суэн, радость сердца Энлиля, мой повелитель!
То, что сладость тебе, того касайся.
Ту медовую сладость ищи руками.
Сминай, словно ткань, своими руками.
Словно ткань дорогую, рви руками.

Перевод с шумерского В.К. Афанасьевой
От начала начал. Антология шумерской поэзии. СПб., 1997

4. В.А. Цивин. Заклинание для роженицы. 2000
Терракота, соли металлов, окиси. 15,5 х 5 см; h - 22,5 см.
В водах потока
Сложились кости,
В плоти и ткани
Сложился зародыш.
В водах пучины глубокой,
Жестокой,
В водовороте бездны далекой,
Там, где связаны руки младенца,
Где око солнца
Не засияет,
Там узрел его Асаллухи, сын Энки.
Разорвал он узы,
Что его держали,
Проложил он тропы,
Пути подготовил,
Проложены тропы,
Пути открыты,
Тебе сопутницей богиня-матерь.
Жизнь сотворившая,
Нас сотворившая
На долю рабью.
Она говорит тебе: "Распрямляйся!"
Сняты заслоны,
Распахнуты двери.
Аа разобьет Асаллухи прегралы!
Самым желанным
На свет явися!

Перевод с аккадского В.К. Афанасьевой
Я открою тебе сокровенное слово. Литература Вавилонии и Ассирии. М., 1981

5. В.А. Цивин. Колыбельная песенка из Ашшура. 2000
Терракота, соли металлов, окиси. 16,2 х 4,4 см; h - 20,5 см.

Житель потемок прочь из потемок
Ушел поглядеть на солнечный свет.
Что ж оно осерчало так, что мать его плачет,
В небесах у богини струятся слезы?
Это кто же такой, - тот, кто на земле заводит рев?
Если это - собака, пусть отломят ей ломтик,
Если это - птица, пусть ей выбросят крошек,
Если ж это - строптивей, дитя людское,
Пусть споют ему заговор Ану и Анту,
Чтоб отец его спал, свой сон довершая,
Чтобы мать-рукодельница довершила урок свой.
Не мой это заговор, - заговор Эа и Асаллухи,
заговор Ааму и Гулы,
Заговор Нинакукуттум, госпожи чаролейства:
Они мне сказали, а я повторяю.
Заговор, чтобы успокоить младенца
Обряд таков: ты положишь в головах младенца
хлеб, трижды прочтешь этот заговор, проведешь
от головы до ног и бросишь этот хлеб собаке:
оный младенец утихнет.

Перевод с аккадского В.К. Шилейко
Библиотека всемирной литературы. Поэзия и проза Древнего Востока. М., 1973

6. В.А. Цивин. Молитва к ночным богам. 2000
Терракота, соли металлов, окиси. 16,8 х 4,4 см; h - 19,2 см.

Уснули князья, простерты мужи,
день завершен;
Шумливые люди утихли,
раскрытые замкнуты двери.
Боги мира, богини мира,
Шамаш, Син, Адад и Иштар, -
Ушли они почивать в небесах;
И не судят больше суда,
не решают больше раздоров,
Созидается ночь, дворец опустел,
затихли чертоги,
Город улегся, Нергал кричит,
И просящий суда исполняется сном;
Защитник правых, отец бездомных,
Шамаш вошел в свой спальный покой.
Великие боги ночные,
Пламенный Гибиль, могучий Эрра,
Лук и Ярмо, Крестовина, Дракон,
Колесница, Коза, Овен и Змея, -
Ныне восходят.
В учрежденном гаданье,
в приносимом ягненке
Правду мне объявите!

Перевод с аккадского В.К. Шилейко
Библиотека всемирной литературы. Поэзия и проза Древнего Востока. М., 1973

7. В.А. Цивин. Из заклинаний "Да отпустит". 2000
Терракота, соли металлов, окиси. 17 х 5 см; h - 26,5 см.
Грех мой, как дым, да поднимется в небо.
Грех мой, как воды, да оставит тело.
Грех мой, как плывущая туча, над полем чужим
да прольется.
Грех мой, как пламя, да погаснет.
Грех мой, как летучий огонь, да исчезнет.
Грех мой, как лук, да будет ободран.
Грех мой, как финик, да будет очищен.
Грех мой, как циновка, да будет распущен.
Грех мой, как битый горшок гончара, на место
свое да не вернется.
Грех мой, как черепок, да будет раздавлен.
Грех мой, как серебро-золото,
с гор принесенные,
на место свое да не вернется.
Грех мой, как привозное железо на место свое
да не вернется.
Грех мой, как сладкие воды речные,
на место свое да не вернется.
Грех мой, как вырванный тамариск,
на место свое да не вернется.
Грех мой, как льющий ливень,
на место свое да не вернется.
Грех мой птица да поднимет в небо,
грех мой рыба да утянет в пучину.

Перевод с аккадского И.С. Клочкова
Я говорю тебе сокровенное слово. Литература Вавилонии и Ассирии. М., 1981


КОММЕНТАРИИ

Из заклинаний. "Скорбь, как воды речные"...
Образец обширной вавилонской литературы заклинаний в переводе В. К. Шилейко.

Приводимый образец в подлиннике - двуязычный, то есть написан по-шумерски с подстрочным аккадским "переводом" - в действительности аккадский текст, по-видимому, представляет собой оригинал, вторично переведенный на "священный" шумерский язык для придания заклинанию большей "действительности". Каждое заклинание сопровождалось шумерским описанием обряда, который должен был его сопровождать; в переводе описание опущено. По форме заклинания как будто предназначены для очищения - от злых чар и "наваждения" (выражающегося в болезни) - только царя; но, по-видимому, они же могли применяться заклинателем и по заказу любого человека.
И. М. Дьяконов

Любовное заклинание "Эйа Иремума любит..."
Аккадское царство, север Нижней Месопотамии, около 2200 года до н. э.

Для понимания этого заклинания надо знать следующее: Эйа, бог мудрости, - знаток и покровитель всех чар и заклинаний: Иштар и Ишхара - богини любовной страсти; Иремум - демон любовной страсти, призываемый на помощь заклинателем, которого пригласил юноша, чтобы навести любовные чары на полюбившуюся ему девушку или женщину. В противность мнению некоторых исследователей, заклинание не имеет отношения к свадебной обрядности: речь идет о незаконной любви, почему юноша и обратился к колдуну, а не к родным девгшки (сама располагать своей рукой она не могла, даже под влиянием колдовства). Неправильное понимание текста издателями потребовало частичного пересмотра предлагавшихся переводов.
Все заклинание вложено в уста колдуна. В тексте речь идет о двух растениях: во-первых, о мастиксовом дереве (акк. kanaktum, лат. Pistacia lentiscus или mutica) - небольшом деревце, кора которого непрерывно выделяет капли прозрачной ароматической смолы - мастикса; эти капли затвердевают и темнеют от воздуха; их обламывают и употребляют для магии, а также как ароматическое вещество и как род лака; во-вторых, о низкорослом евфратском тополе (Populus euphratica). наиболее обычном дереве Нижней Месопотамии. Текст написан на верхнемесопотамском диалекте староаккадского языка, мало изученном, и поэтому, хотя сохранность его хорошая, чтения и переводы некоторых слов вызывают сомнения. Перевод "шлет он" ненадежен. Речь идет, как полагают издатели, о двух дочерях Эйи. владыки заклинаний: но возможно, что это Иштар и Ишхара. "К капле" - в подлиннике: "к слюне".
И. М. Дьяконов

"Эа Любимца любит..."

Перед читателем одно из древнейших аккадских заклинаний. Табличка с этим текстом была найдена при раскопках восточного квартала города Киша. К сожалению, обстоятельства находки не вполне ясны: теперь нельзя установить, происходит ли табличка из частного дома или же из расположенного неподалеку комплекса строений, где был обнаружен архив административных документов. В первом случае табличка могла принадлежать жрецу-заклинателю и, соответственно, быть для него реальным рабочим пособием. Во втором (что кажется более вероятным) заклинание следует рассматривать скорее как "школьный текст", упражнение-подражание, созданное кем-то из писцов или школьных наставников.
По лингвистическим и эпиграфическим основаниям табличку датируют приблизительно 2200 годом до н. э.

Перевод выполнен по изданию: Joan and Aage Westenholz. Help for Rejected Suitors. The Old Akkadian Love Incantation MAD V 8, "Orientalia" Nova series, 46, 2 (1977), pp. 198-219. Учтены также уточнения, вносившиеся позднее несколькими исследователями. На русский язык заклинание было впервые переведено И. М. Дьяконовым (см. Я открою тебе сокровенное слово. Литература Вавилонии и Ассирии. М., 1981, с. 196, 311-312). Сопоставление двух переводов может оказаться любопытным для читателя: он увидит, насколько исследователи расходятся в понимании древнего текста и насколько различается их манера передачи аккадского оригинала по-русски.

На табличке из Киша стихотворная строка часто не умещается в пределах одной графической строчки. Графических насчитывается 38, а стихотворных - 24, 26 или 27: чередование строчек с одним, двумя, тремя и четырьмя ударными слогами позволяет по-разному восстанавливать ритмическую структуру оригинала. В отличие от своих предшественников я перепел заклинание "строчка в строчку", благо свободный порядок слов в русском языке делает это возможным. Надеюсь, что зыбкий ритм заклинания читатель все же почувствует. Следует только напомнить, что в аккадском стихе последний слог всегда безударный. Заклинание (подлинное или "литературное подражание") было рассчитано на произнесение его жрецом-заклинателем по просьбе человека, желавшего добиться благосклонности от не слишком уступчивой особы женского пола.

Эа (шум. Энки) - один из важнейших богов древнемесопотамского пантеона, здесь прежде всего - владыка мудрости, ритуалов и тайных знаний.
Любимец - так можно перевести по-русски аккадское иремум, обозначавшее, по-видимому, демона или божество любовного желания и страсти, что-то вроде греческого Эрота. Впрочем, если это и так, божок этот был явно не из числа значительных: перед его именем даже не ставился специальный значок-определитель (детерминатив) божества. Иремума-Любимца можно воспринимать и как олицетворение женской прелести и притягательности; Б.Е. Фостер переводит слово как "любовные чары" (love charm), что не исключает значений "любовное колдовство", "любовное заклинание". Любимец упоминается также в начальных строках другого заклинания.
Иштар (шум. Инанна) - богиня плотской любви, раздора и войны; ее планета - Венера. Заметим, что как в нашем тексте Любимец назван сыном Иштар, так и в греческой традиции Эрота иногда называли сыном Афродиты.
Мастика - ароматическая смолка, которую источает кора некоторых деревьев; здесь, по-видимому, речь идет о мастике фисташковой, использовавшейся для умащений, воскурений и в магических целях. Текст, возможно, намека ет на то, что богиня Иштар сочится благовониями. И.М. Дьяконов начинает с этой строки новое предложение: "К капле мастиксова древа он шлет вас...". Однако стоящий здесь предлог делает возможность такого перевода несколько сомнительной.
"Он шлет вас" -принимаю условное чтение, предложенное И. М. Дьяконовым; другие исследователи воздерживаются от перевода этого места. По-видимому, Любимец посылает двух дев (дочерей Эа или Ану) на помощь заклинателю; они добывают нужное ему зелье.
"Слюну мастики (вы) срезали/отломили". Пенящийся сок, выделяемый корой фисташковых деревьев, образует натеки смолки, которая со временем затвердевает и темнеет. Эти-то натеки и соскребают девы.
"Твой рот, что слюны", "что в слюнках", т.е. собственно - "слюнявый". Это слово, однако, нельзя использовать, потому что в русском языке оно имеет резко отрицательную окраску, чего в аккадском не было. Тут следует видеть некие магические ассоциации: через слюну (завладев ею) заклинатель может получить власть над устами женщины, "схватывает" их. Прежний перевод ("уста далекие", "недоступные губы") невозможен. Здесь употреблено то же самое слово, что и в строках 5 и 10, только в ином написании. Это же выражение встречается в другом заклинании. Со строки 12 по 29 и с 32 до конца текста заклинатель произносит слова, обращенные к девице, которую ему поручено приворожить.
"Я схватил разноцветные (камешки) твоих глаз". Испещренная радужная оболочка глаз, по-видимому, казалась древним обитателям Месопотамии очень красивой. Такие глаза были у богини Иштар, согласно одному гимну в ее честь.
"Что мочи", "что (в) моче", т.е. собственно - "мочистое". Такого слова у Вл. Даля нет, но могло бы быть... Разумеется, здесь нет никакой насмешки, а так же, как и выше (см. прим. к строке 12), проявляются определенные магические ассоциации. Прежний перевод "злое" исключен. Он основывался на возможности чтения шалим-на-ти вместо та ши-иа-ти; второй знак имеет оба эти фонетические значения. Но в 1985 году было издано заклинание, где в данном выражении после второго знака проставлена долгота: ша ши-и-на-тим. Вероятно, древний писец сделал это специально, чтобы у его читателей не оставалось сомнений относительно того, как надо читать это слово. "Прыгнул". Син - бог лгны и сама луна; таким образом, нельзя исключить перевод: "в лунный сад забрался". Истинный смысл этих и следующих двух строк не вполне ясен. Возможно, тут говорится о каких-то магических действиях в храмовом саду, но скорее перед нами метафоры, рисующие соитие любовной пары. Сад, вертоград, виноградник упоминаются при описании прелестей возлюбленной в Библии: "Запертый сад - сестра моя, невеста..." (Песнь 4.12) и т.д. Связанный с обрядами проводов девичества образ срубаемого или обламываемого деревца, растрепанного к\ста встречается в фольклоре многих народов. Ограничимся такими общими замечаниями, предоставив исследовать глубины и подробности подобных мотивов господам фрейдистам. Букс (самшит) - вечнозеленое кустистое деревце. Чтение "среди деревьев самшита" принимают почти все исследователи, обращавшиеся к тексту; но нельзя окончательно отвергать и иное толкование: "говори со мной (постоянно)".
Слова в строках 21-24 произносятся от имени влюбленного; возможно, он их произносил сам или повторял за заклинателем. Если только... писец-составитель нашего заклинания просто не позаимствовал эти строчки, прельстившись ими, из какого-то другого текста. В строках 23-24 получилась тройная рифма, которой в оригинале нет.
Елей -то же слово, что в строках 28-29, т.е. растительное масло. Перевод "сласти" - условный: тиббутту может переводиться как: 1) арфа; 2) кузнечик, акрида; 3) какое-то растение.
Игихара - одно из очень архаичных божеств Передней Азии, богиня плодородия; в поздний период отождествлялась с Иштар.
И. С. Клочков

Шумерская свадебная песня на празднике "священного брака" царя Шу-Сина
Перевод с шумерского "женского" языка. 21 в. до н. э.
На глиняной плитке, на которой клинописью записана эта песня, имеются небольшие повреждения, отмеченные в переводе квадратными скобками. Эта песня была составлена - или переделана - для Шу-Суэна (Шу-Сина), царя Шумера и Аккада, принадлежавшего к III династии Ура (21 в. до н. э.). Предназначенная для исполнения жрицей, она составлена на "женском языке", поскольку язык мужчин был для женщин Шумера запретным; в частности, женщины должны были иначе произносить некоторые звуки, в некоторых случаях - употреблять иные слова, чем мужчины, для тех же понятий и т. п. Понимание текстов на "женском языке" до сих пор весьма не просто. В частности, в данном случае остаются непонятными два основных повторяющихся эпитета, которыми жрица обозначает царя-жениха. Первый из них - mu-ti-in, что соответствует "мужскому" gistin, означающему "виноградная лоза ", но также "супруга" и, возможно, "супруг". Наш перевод "муж", в котором мы следуем С. Н. Крамеру, - совершенно условный. Второй - gi-RU, причем чтение второго знака может быть и sub. С. Н. Крамер предполагает, что это значит "лев" (как мы и перевели), хотя никакой уверенности в правильности этого перевода нет. В конце имеется колофон писца, определяющий жанр культовой песни - "балбалэ".
И. М. Дьяконов

Любовная песня Шу-Суэну "Ты, пьянящий сердце мое..."

Исследователи обычно рассматривают этот текст как обрядовую песнь, часть обряда священного брака. Однако не исключено, что в данном случае мы имеем дело с любовной песней, где влюбленная девушка обращается к царю. Предположительно называется и имя составительницы-поэтессы - ею могла быть Кубатум, наложница Шу-Суэна (2038-2030 годы до н. э.). То, что текст составлен на эме-саль, затрудняет понимание песни, поэтому ряд мест переводится условно, по контексту.

"Ты вино моего сердца". Му-тин - форма эме-саль для геш-тин - "виноградная лоза, вино". В дальнейшем это обращение, без определительного дополнения ша-ма ("моего сердца" - будет передано словом "желанный". Вторая часть строки плохо сохранилась, перевод условный, по Крамеру.
Крамер и Дьяконов переводят слоговую форму ги-ру словом "лев". Однако такое написание предполагает и другие чтения, в частности гйр - "кинжал", то есть "кинжал, (пронзивший) сердце мое". В дальнейшем это обращение, без определенного дополнения ша-ма. будет передано словом "победитель".
"Мои ласки сильные - мед - да принесу тебе", га в значении "давать, приносить" см. SL 319.
"В доме, месте лежания, меду колодца (глубины) сладости во всей полноте (прелести, пышности, завершении) твоей прекрасной да будем мы радоваться с тобой".
В. К. Афанасьева

Заклинание для роженицы "В водах потока..."
I (?) тысячелетие до н. э.

Аккадское заклинание для рожениц "Ina те nakim"("B водах слияния") выделяется среди группы заклинаний подобного типа своими высокими литературными достоинствами. Как по форме, так и по содержанию, оно с полным правом может быть отнесено к шедеврам древневавилонской литературы. Мотив рождения младенца разработан в первую очередь в философском плане в соответствии с космогоническими представлениями вавилонян; младенец, вернее человеческий эмбрион, как бы зарождается в пучинах мировых вод (они же и воды слияния) и, прежде чем появиться на свет, путешествует по далекой и неразгаданной бездне - первозданной стихии Тиамту. Другие космогонические мотивы - участие в его рождении богини-матери и указание на рабскую участь человека, созданного богами, чтобы работать на них, близки вавилонским эпическим произведениям о сотворении человека, и стандартным является обращение к богу-помощнику Асаллухи.

Текст написан двухсложным, характерным для более ранних вавилонских литературных произведений, "коротким" размером, но с употреблением и более длинных трехсложных и четырехсложных стихов в отдельных строчках. Первые семь имеют строгую организацию, с рифмовкой трех последних строк на одно окончание.
В. К. Афанасьева

Колыбельная песенка из Ашшура
Текст издан в "Докладах Академии наук СССР", 1929.

Богиня Анту - супруга бога Ану (шумерск. Ан). В данном тексте оба бога выступают как верховные покровители врачевания и божеств-врачевателей.
Даму, Гулам Нинакукуттум, или Нинахакудду - божества-врачеватели, охраняющие здоровье людей, а также покровители целительного колдовства.
И. М. Дьяконов

Молитва к ночным богам
Табличка (копия эллинистического времени с текста начала IT тыс. до н. э.)

Шамаш, Син, Адад - божества солнца, месяца, грома.
Иштар - здесь,видимо, планета Венера.
Гибил - бог огня. Эрра - бог чумы.
В тексте перечисляются созвездия, вавилонские названия которых не совпадают с современными. Крестовина - перевод комментатора. У Шилейко - "Распятье".
И. М. Дьяконов

Из заклинаний "Да отпустит", "Грех мой, как дым..."

Эти заклинания в I тысячелетии до н. э., по-видимому, объединялись в особую "серию", однако состав ее так и не установился окончательно. Число подобных заклинаний и молитв было огромно, и составители не стеснялись дополнять серию подходящими, по их мнению, текстами. Большинство этих заклинаний обращены к личному богу и богине, покровителям человека, но в серию входят и несколько молитв к великим богам. Состав серии очень пестрый: заклинания, включавшиеся в нее, отличаются как по времени создания, так и но своим литературным достоинствам. Определить художественные достоинства древнего произведения не всегда просто: иногда молитва или заклинание, поражающее своей образностью и глубоким религиозным чувством, оказывается на поверку лишь набором словесных штампов. И, напротив, неуклюжие и даже смешные, на наш взгляд, сравнения могут свидетельствовать о незаурядной оригинальности творца.
Данная серия заклинаний преследовала практическую цель: разжалобить бога-покровителя, смягчить его гнев и тем самым устранить главную причину несчастья. Таблички с текстами этих заклинаний происходят из Ниневии и Ашшура.
Сравнения, встречающиеся в приведенном отрывке, неоднократно повторяются в заклинаниях данной серии. Сразу за этими строками следует почти дословное их повторение:
Проклятье, как дым, да поднимется в небо,
Проклятье, как воды, да оставит тело такого-то,
сына его бога, Проклятье, как плывущая туча, над полем чужим
да прольется,
Проклятье, как пламя, да погаснет,
и т. д.