тел. +7 (921) 963-35-40

СЕМЬ ЗАКЛИНАНИЙ, МОЛИТВ, ОБРЯДОВЫХ ПЕСЕН ИЗ ПОЭЗИИ ШУМЕРА И ВАВИЛОНИИ

Подробное описание

Из каталога выставки в Государственном Эрмитаже: "Они мне сказали, а я повторяю"
Из поэзии Шумера и Вавилонии. Слово и глина. III тыс. до н.э. - III тыс. н.э.
17 апреля 2001 г. - 31 августа 2001 г.


Эта выставка - эксперимент и... вызов. Нет ничего современнее, чем воспроизводить в художественной форме тексты - маслом, бегущей строкой, гуашью, неоновыми лампами...
Нет ничего более архаичного, чем табличка с шумерским текстом. Даже знатоки, живущие духом глубокой древности, называют такую табличку архаичной.
В соединении этой "архаики и новаторства" - суть того культурного развития, которое спасет, а не погубит нашу цивилизацию. Столь высокопарные слова допустимы, ибо мы имеем дело с документами, насыщенными памятью тысячелетий, знаками, придающими смысл существованию человечества.
Документы и тексты предназначены для чтения. Академическая часть выставки представляет нам такую возможность. Но читать можно по-разному. Поэтическо-художественное прочтение "глиняных табличек", предлагаемое В.А. Цивиным, - убедительно и увлекательно.
Новые "таблички" продолжают старую традицию и сохраняют трепетное отношение к письму и документу, воплощенное в эрмитажных памятниках. Для нашей небольшой коллекции характерен подход, сочетающий строгую научную "занудность" с поэтическим поиском и поэтическим озарением. Тщательнейшее исследование деталей в Эрмитаже всегда соседствовало с художественным осмыслением древних культур Двуречья, выраженном в переводах В.К. Шилейко, И.М. Дьяконова, В.К. Афанасьевой. Поэтический восторг как метод познания истории характерен для всех участников этой выставки: историков, художников, издателей.
В.А. Цивин понял связь слова и письма и попытался русские переводы воплотить в скульптурном выражении, созвучном первоисточнику. Судить, конечно же, зрителям, но по-моему - получилось!

Замечательное издательство "Редкая книга из Санкт-Петербурга" со своими работами уже было предметом выставки в Эрмитаже. Его деятельность по сохранению традиций создания книги как искусства очень нами ценится. Сегодня инициатива издательства подарила музею совершенно новый способ демонстрации коллекции. Древние таблички сразу заговорят на нескольких языках, облеченных как в художественную, так и словесную форму.
Таким образом мы постоянно ищем пути для корректного диалога современности с прошлым. Иногда их удается найти.

М.Б. Пиотровский,
директор Государственного Эрмитажа
image15.png


В рискованной затее изготовить "глиняные книги", своего рода реминисценцию шумерских памятников письменности, оба ее участника оказались на высоте. Это относится прежде всего к издательству "Редкая книга из Санкт-Петербурга". Созданное Петром Суспицыным в один из самых смутных и беспокойных моментов нашей истории, не располагавшей, как будто, к серьезным начинаниям, тем более в области культуры, оно, несмотря ни на что, оказалось жизнестойким и дееспособным. Без малого десять лет его несуетной деятельности были, особенно на первых порах, движением наошл пь по непроторенной дороге (издательство по сей день остается и первым, и единственным в своем роде на всю страну), но результаты вызывают уважение.

Это показала уже первая выставка издательства - "Искусство рукотворной книги", - состоявшаяся в прошлом году в Государственном Эрмитаже. Семнадцать книг, представленных на ней, продемонстрировали не только уровень притязаний, но и их обоснованность качеством овеществленного творческого труда. Достигнув зрелости и утвердившись в основополагающих принципах, издательство не закоснело в них и сохранило тот дух освоения непривычного и своеобразный азарт, который сопутствовал ему на первых шагах: оно сумело переступить через цеховую ограниченность, предложив сотрудничество не графику, как было до сих пор, и даже не живописцу, что нередко происходит в практике подобных издательств, но скульптору-керамисту.

На высоте оказался и сам художник, Владимир Цивин, который откликнулся на предложение с присущей ему серьезностью.
Бывают художники-протеи, умеющие раствориться в возникающей перед ними функциональной задаче. Качество прекрасное, но Владимир Цивин им не наделен. Решение любой новой задачи - не важно, выдвинутой им самим или поставленной перед ним - он осуществляет по законам своего собственного художественного мира: функция подчиняется художнику, а не он ей. Тем более в данном случае. Искусство этого мастера - плодотворный диалог с художественным наследием Древнего Востока и древней Греции (в последние годы - преимущественно архаической), нескончаемое перебирание и переосмысление его тем. Встреча с издательством лишь внесла в этот диалог новый импульс.

Новизну определило качество квазикнижности - произведения, входящие в серию, несут на себе поэтические тексты. Художник сам подобрал их, выстроив в композицию: жизнь Человека, предваряемая и завершаемая двумя обращениями к Божеству, первое из которых относится к ранней эпохе постижения Божества, а второе - к более поздней, можно сказать, "протохристианской". Его произведения образуют то ли семь минимальных по объему "книг", то ли семь несоединенных "страниц" одной книги. Каждое из них - не просто материальный носитель текста (на одной стороне) и изображения (на другой), безличный и безразличный к ним, подобно листу бумаги, доске или мраморной плите, лишь наделенный минимальным третьим измерением, необходимым для устойчивости. Нет, это некий пластический объем, очередная ипостась одного из постоянных мотивов искусства Владимира Цивина, способный существовать в трехмерном пространстве и взаимодействовать с ним - полноценное и самоценное произведение.
Простодушие материала, роднящего серию с глиняным горшком, а то и с кирпичом, хорошо скрывает от непосвященного истинную - усложненную и многоступенчатую - технологию ее изготовления. Точно так же статичность и замкнутость семи частей серии скрывают их внутреннюю - сложную и противоречивую - структуру, в которой определяющую роль играет прежде всего антитеза "текст - изображение", противопоставление двух равноправных компонентов (и двух художественных стихий).

В решении текстовой стороны принципиальным оказывается предпочтение, отданное средствам типографики. Предпочтение дерзновенное, но естественное: наборный текст (тихая ода Гутенбергу) прямо отсылает к книге в ее классической форме. Не менее важна и эстетическая сторона дела. Шрифт наборный, да еще наиболее аскетического начертания, сам по себе отсекает соблазн побаловаться "артистичностью" рукотворной надписи, как и соблазн стилизации любого рода. Его единообразная правильность усугубляется единообразной версткой текста, образующего четкий прямоугольник, боковые стороны которого акцентированы жесткой выключкой строк и прочеркнутой слева вертикалью построчной нумерации (простая дань норме академической публикации здесь приобретает и восприятийный оттенок) и единообразной компановкой вспомогательных текстов. Все это свидетельствует о рациональной упорядоченности решения.

Иной характер носит сторона изобразительная. Здесь господствует тяготение к антропоморфности, заданное уже общей природой объемов: мягкая и "неправильная" бугристая форма сродни живой плоти; очевидная, но не точная симметричность; специфические пропорции, напоминающие о скульптурном "торсе"; заметное уплощение задней поверхности ("спины") сравнительно с передней ("грудью"). Это тяготение настолько тактично, что восприятие колеблется между явленым и неявленым -между мертвым, отвлеченным объемом и жизнью, как бы заключенной в нем, готовой проступить наружу в том или ином качестве.

Чтобы эта жизнь стала проявляться, оказывается нужным немногое. Статичность решения, отвергающая жесты как таковые, способные разомкнуть целостность формы, оперирующая лишь расположением рук, почти неотличимых от тела. Строгий отбор -только то, что образует ясное, без "суеты", взаимодействие перетекающих друг в друга форм; только то, что может суммарно, почти знаково представить предмет или его часть, не переступая ощутимую меру конкретности; только то, что может емко передать нужное состояние - будь то чувственность сведенных руками грудей в "Любовном заклинании" или экстатичность простертых ладоней в заклинании "Да отпустит". Это совокупность намеков, которые складываются в намек на человека, потому что ни одно из произведений нельзя назвать изображением в буквальном смысле слова. При минимуме показываемого создается ощущение внутренней наполненности и строгой сдержанности (сдержанность вообще возможна лишь там, где есть что сдерживать).

Возникает удивительный эффект, вряд ли специально задуманный автором: произведения, несущие отчетливый отпечаток его личного мышления и воли, воспринимаются как нечто большее, чем творения индивидуальные; не претендующие на сходство с древневосточными, они воплощают собою представление об архаике как о целой культурной эпохе, и эпохе не столько временной, сколько стадиальной.

Антитеза "текст - изображение", так явственно осуществленная, отнюдь не прямолинейна и не однозначна: в каждой из противостоящих сторон также обнаруживаются свои внутренние противостояния и свои переклички со стороной противоположной.

Самый способ подачи текста - оттиском типографского набора в глине - содержит в себе оттенок непредумышленности, почти нечаянности (вроде отпечатка ноги в сырой почве), которая чужда механической правильности типографского производства; набор же, запечатленный в его матрице, выглядит не как техническое средство, а как самоценная форма, подобие декоративного рельефа, завораживающего своими ритмическими качествами, пластикой глины, с податливым сопротивлением принимающей в себя нажим, тонкостями нюансировки, игрой света и тени.

В совокупности приемов, формирующих изображение, особенно примечательно применение простых штампов, оставляющих в глине круглые углубления или параллельные бороздки (прямые и криволинейные). Этот специфический способ используется двояко: в ожерельях и плечевых браслетах визуально конкретизируется общее представление о пряной декоративности Востока; в концентрических кругах на животе беременной женщины ("Заклинание для роженицы") или акцентированном треугольнике лобка ("Любовное заклинание") символически абстрагируются представления о жизненных процессах. Соседство этого приема с приемами свободной лепки, хранящей прикосновение руки, значительно обогащает пластику произведений -но несомненна и перекличка, возникающая между ним и оттискиванием набора в глине, а контррельефный характер этого оттиска прямо отзывается в контррельефности сосков и в трактовке кистей рук.

Цельность и простота (порой кажущиеся безыскусностью) произведений Владимира Цивина всегда покоятся на чутком уравновешивании противоречащих начал: индивидуальное сталкивается с типовым, порой даже со стандартным, изобразительное со знаковым, эмоциональное с рациональным и проч. В подобной уравновешенности, несомненно классического свойства, скорее всего, - источник не только совершенства, но и притягательности этих произведений, таких неброских, таких статичных и таких замкнутых.

Слов нет, художник вновь подтвердил свою репутацию выдающегося мастера, равно как и издательство "Редкая книга из Санкт-Петербурга" - свою репутацию неординарного культурного предприятия, способного на поступки смелые, но оправданные высоким качеством результата.

Э.Д. Кузнецов,
искусствовед



Наверх